Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы
ждала,
ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли
и забор,
На стеклах легкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок веселых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о
том;
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой
и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа
ждала… кого-нибудь...
Так он писал темно
и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в
том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм
и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что
и в деревне скука
та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра
ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский
Давно нетерпеливо
ждал;
Меж
тем, механик деревенский,
Зарецкий жернов осуждал.
Идет Онегин с извиненьем.
«Но где же, — молвил с изумленьем
Зарецкий, — где ваш секундант?»
В дуэлях классик
и педант,
Любил методу он из чувства,
И человека растянуть
Он позволял — не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства,
По всем преданьям старины
(Что похвалить мы в нем должны).
А может быть
и то: поэта
Обыкновенный
ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив
и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел.
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб
и лекарей.
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома
ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
«Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно
и то же:
Нейду.
И все грустит она
Да бродит по лесам одна».
Они поют,
и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях
то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек
и блещет,
И бьется радужным крылом,
Плененный школьным шалуном;
Так зайчик в озими трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.
Упала…
«Здесь он! здесь Евгений!
О Боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит
и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоду в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на
том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!).
Так жаловался
и плакал герой наш, а между
тем деятельность никак не умирала в голове его; там все хотело что-то строиться
и ждало только плана.
Я с трепетом
ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай,
то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану
и сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
Они положили
ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет; а до
тех пор столько нестерпимой муки
и столько бесконечного счастия! Но он воскрес,
и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь
и жила только одною его жизнью!
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась,
и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место
и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора
подождать хоть немножко.
Тот пожал плечами
и остался.
–…Не верю! Не могу верить! — повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна
и Дуня давно
поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный
и взволнованный уже
тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата
и ждала дальше. Обе уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько
та могла понять
и передать,
и исстрадались в недоумении
и ожидании.
Он стоял
и ждал, долго
ждал,
и чем тише был месяц,
тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о
том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства,
и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите.
Подождите: я видел его
и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти.
Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для
того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине
и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от его окрика,
и приостановился на миг. В
то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, — точно
ждала, чтобы поразить его окончательно.
— Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так,
то вы
и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну да вы
и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете… Вот
подождите только…
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется»,
и уже
ждал ее; да
и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в
том, что месяц назад,
и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном
и совсем незнакомом ему виде,
и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову,
и потемнело в глазах.
«Надо кончить с Свидригайловым, — думал он, —
и во что бы
то ни стало, как можно скорей: этот тоже, кажется,
ждет, чтоб я сам к нему пришел».
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить
и сам не понимал
того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле
и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало
и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
Разумеется, если б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь»,
то я бы почел себя в большой удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто
и никогда не обращался с ней более вежливо
и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я
жду и надеюсь —
и только!
Тот мельком взглянул на нее, сказал: «
подождите»,
и продолжал заниматься с траурною дамой.
— Спасибо тебе! А я у Пашеньки
тем временем
подожду и буду наблюдать через Настасью…
— Жалею весьма
и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к
тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о
тех заботах, которые
и вы угадаете. Ваших,
то есть мамашу
и сестрицу,
жду с часу на час…
Конечно, если бы даже целые годы приходилось ему
ждать удобного случая,
то и тогда, имея замысел, нельзя было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху этого замысла, как
тот, который представлялся вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно было бы узнать накануне
и наверно, с большею точностию
и с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов
и разыскиваний, что завтра, в таком-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение, будет дома одна-одинехонька.
—
И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот ты
ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь
и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь
и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За
то, что я сам не вынес
и на другого пришел свалить: «страдай
и ты, мне легче будет!»
И можешь ты любить такого подлеца?
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из
того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли
и чего-то
ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что
тот догонял его, весь запыхавшись.
Ну поцелуйте же, не
ждали? говорите!
Что ж, ради? Нет? В лицо мне посмотрите.
Удивлены?
и только? вот прием!
Как будто не прошло недели;
Как будто бы вчера вдвоем
Мы мочи нет друг другу надоели;
Ни на́волос любви! куда как хороши!
И между
тем, не вспомнюсь, без души,
Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,
Верст больше седьмисот пронесся, — ветер, буря;
И растерялся весь,
и падал сколько раз —
И вот за подвиги награда!
И он повелительно указывал ему рукой на лестницу. Мальчик постоял с минуту в каком-то недоумении, мигнул раза два, взглянул на лакея
и, видя, что от него больше
ждать нечего, кроме повторения
того же самого, встряхнул волосами
и пошел на лестницу, как встрепанный.
— За гордость, — сказала она, — я наказана, я слишком понадеялась на свои силы — вот в чем я ошиблась, а не в
том, чего ты боялся. Не о первой молодости
и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, — а ты уж давно умер. Я не предвидела этой ошибки, а все
ждала, надеялась…
и вот!.. — с трудом, со вздохом досказала она.
Но беззаботность отлетела от него с
той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли на спине
и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в
те дни, когда он не
ждал никого
и ничего ни от дня, ни от ночи.
Братец опять
тем же порядком вошли в комнату, так же осторожно сели на стул, подобрали руки в рукава
и ждали, что скажет Илья Ильич.
Обломов мучился
тем, что он испугал, оскорбил ее,
и ждал молниеносных взглядов, холодной строгости
и дрожал, завидя ее, сворачивал в сторону.
Он забыл
ту мрачную сферу, где долго жил,
и отвык от ее удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновение сдернул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? — терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать
и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило некоторых издержек, — вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча
и угрюмо
ждал, что скажет Тарантьев.
— Чего вам? — сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь кабинета
и глядя на Обломова, в знак неблаговоления, до
того стороной, что ему приходилось видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда, из которой так
и ждешь, что вылетят две-три птицы.
— Не успеете: они,
того и гляди, войдут; они думают, что вы нездоровы. Прощайте, я побегу: они одни,
ждут меня…
— Вот тут написано, — решил он, взяв опять письмо: — «Пред вами не
тот, кого вы
ждали, о ком мечтали: он придет,
и вы очнетесь…»
И полюбите, прибавлю я, так полюбите, что мало будет не года, а целой жизни для
той любви, только не знаю… кого? — досказал он, впиваясь в нее глазами.
Обломов прислушивался
и ждал: вот кто-то взялся за кольцо у калитки,
и в
то же мгновение раздался отчаянный лай
и началось скаканье на цепи собаки.
Обломов пошел в обход, мимо горы, с другого конца вошел в
ту же аллею
и, дойдя до средины, сел в траве, между кустами,
и ждал.
Тогда еще он был молод,
и если нельзя сказать, чтоб он был жив,
то, по крайней мере, живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, все чего-то надеялся,
ждал многого
и от судьбы,
и от самого себя; все готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что
и было целью его приезда в Петербург. Потом он думал
и о роли в обществе; наконец, в отдаленной перспективе, на повороте с юности к зрелым летам, воображению его мелькало
и улыбалось семейное счастие.
Еще на год отодвинулось счастье! Обломов застонал болезненно
и повалился было на постель, но вдруг опомнился
и встал. А что говорила Ольга? Как взывала к нему, как к мужчине, доверилась его силам? Она
ждет, как он пойдет вперед
и дойдет до
той высоты, где протянет ей руку
и поведет за собой, покажет ее путь! Да, да! Но с чего начать?
— Не
то еще услышите,
Как до утра пробудете:
Отсюда версты три
Есть дьякон… тоже с голосом…
Так вот они затеяли
По-своему здороваться
На утренней заре.
На башню как подымется
Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли
Жи-вешь, о-тец И-пат?»
Так стекла затрещат!
А
тот ему, оттуда-то:
— Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить! — «И-ду!..»
«Иду»-то это в воздухе
Час целый откликается…
Такие жеребцы!..
Ждешь не дождешься осени,
Жена, детишки малые,
И те гадают, ссорятся...
Алексей Александрович
и не
ждал его нынче
и был удивлен его приездом
и еще более
тем, что доктор очень внимательно расспросил Алексея Александровича про его состояние, прослушал его грудь, постукал
и пощупал печень.
Княгиня же, со свойственною женщинам привычкой обходить вопрос, говорила, что Кити слишком молода, что Левин ничем не показывает, что имеет серьезные намерения, что Кити не имеет к нему привязанности,
и другие доводы; но не говорила главного,
того, что она
ждет лучшей партии для дочери,
и что Левин несимпатичен ей,
и что она не понимает его.
— Третье, чтоб она его любила.
И это есть…
То есть это так бы хорошо было!..
Жду, что вот они явятся из леса,
и всё решится. Я сейчас увижу по глазам. Я бы так рада была! Как ты думаешь, Долли?
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о
том, всё ли кончено или есть надежда примирения
и надо ли ей сейчас уехать или еще раз увидать его. Она
ждала его целый день
и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной,
то, значит, он еще любит. Если же нет,
то, значит, всё конечно,
и тогда я решу, что мне делать!..»
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз,
и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания.
И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей.
Та вода, которую отец
и педагог
ждали на свои колеса, давно уже просочилась
и работала в другом месте.